– Мое честное слово, – с готовностью ответил Браницкий.

Генерал пожал плечами.

– Для меня оно ничего не значит.

– О да, мне известно, что для сброда ничто не имеет значения, – уронил поляк.

Но собеседник, как оказалось, умел держать удар.

– Сколько раз я слышал эти слова: сброд, голоштанники, республиканская сволочь… Но если мы такие жалкие и никчемные, почему же мы все время бьем вас, высокородных и блестящих? А?

На это возразить было нечего. Поляк отвел глаза.

– Кроме того, – добавил генерал, – я не понимаю, что имеет против французов человек из страны, которую соседи раз за разом делят, как какой-нибудь огород. – Браницкий вспыхнул и стиснул челюсти. – Может, вам лучше было бы сражаться за вашу родину и с совсем другими врагами?

Пленник молчал. Дверь распахнулась, и, звеня шпорами, в комнату ввалился высокий адъютант в помятом мундире, который явно был ему маловат.

– В чем дело, Франсуа?

– Да, в общем-то, ни в чем, мой генерал

Браницкий сорвался с места, но конвоир, не упускавший ни единого его движения, тотчас же оказался рядом и заставил сесть.

– Он мертв? – хрипло спросил пленник.

– Она, она, – адъютант ухмыльнулся еще шире. – Можно подумать, ты не знал, что это переодетая баба. Ни в жизнь не поверю!

Поляк глянул с ненавистью.

– Господин генерал, – с мольбой, неожиданной для гордеца, вдруг проговорил он, – заклинаю вас всем, что вам дорого… как офицер… как мужчина… – Он собирался сказать еще что-то, но генерал прервал его.

– Похороните тела, – велел он. – И женщину тоже.

– Слушаюсь, – сказал адъютант почтительно. – На сегодня еще будут распоряжения?

– Пока нет, – ответил генерал, и адъютант удалился, шаркая ногами. Вслед за ним комнату покинул конвоир, которого генерал отослал следить за погребением.

– Благодарю вас, – сказал Браницкий генералу. – Эта несчастная женщина заслужила гораздо больше, чем я мог ей дать. Она погибла из-за меня.